August 6th, 2017

"Балтийская лужа", очередной отрывок

Предваряя написанное. Я уже много раз говорил, что многие наши историки делают неправильно, сравнивая русский парусный флот с английским. Это разные флоты, у них стояли разные задачи, в них вкладывались разные деньги. Русский флот надо сравнивать с Данией, со Швецией, с Турцией. Вот то, что перед вами сейчас - наверное первая попытка описания именно логики строительства и трат в шведском флоте. Да, я знаю, что этого очень мало, это галопам по Европам, но тем не менее.


Кто же противостоял нашему флоту на Балтике, и почему случилось так, что несмотря на все проблемы в комплектовании флотских экипажей, в судостроении, снабжении, руководстве Россия-таки стала на Балтийском море гегемоном?
Давайте познакомимся поближе с главным морским противником России на Балтике весь XVIII век – шведским королевским флотом. Прежде всего, нужно честно сказать, что шведский флот был частным предприятием шведской королевской фамилии, сначала – Васа, а потом и Пфальц-Цвейбрюккенов. Соответственно, организация флота, его снабжение и комплектование четко увязывалось с интересами и возможностями королей. Вертикаль власти была четкой и однозначной, однако в этом таился и большой минус – дело в том, что флотом занимались чаще всего не профессионалы, а любители, поэтому по некоторым вопросам впору говорить об «особом шведском пути» в становлении и развитии флота. И действительно, шведский флот по организационной структуре получился непохожим ни на английский, ни на датский, ни на голландский, и даже ни на русский.
С самого начала (мы с вами помним, что в основном флотом Швеции руководили далекие от моря люди) флот королевства был очень дорогим, затратным предприятием, поэтому периоды «золотого дождя», просыпавшегося на флот, сменялись финансовой засухой, то есть финансирование было совершенно неравномерным. Те, кто читал книгу «Royal Navy LTD.», помнят, что одним из главных приоритетов для создания сильного постоянного флота является четкое и периодическое финансирование. Процитируем: «как финансировать неизвестную величину? Ведь во времена Генриха или Елизаветы флот мог резко увеличиться с 20-ти кораблей до 140-ка, а то и до 200-т. Если флот у нас постоянный, скажем, 100 кораблей, и каждый корабль служит в среднем 10 лет, понятно, что каждый год мы должны закладывать 10 новых кораблей, чтобы поддерживать заданную численность корабельного состава. Здесь появляется возможность долгосрочного планирования трат и расходов на флот. Что касается ситуации при Генрихе и Елизавете – на 20, 140 или 200 кораблей деньги нужно выделять на порядок разные, то есть никакого финансового прогнозирования не получится.
Соответственно, есть два варианта решения проблемы:
- Определить какой-то численный состав, который желательно содержать для обороны своих берегов, и уничтожения противника.
- Определить количество денег, выделяемых на военно-морские силы, и «по одежке протягивать ножки», то есть строить и восполнять флот исходя из бюджета.»
Шведы нашли третий вариант, который всемерно развивали весть XVIII век – они решили максимальные усилия вложить в систему консервации и сохранения уже построенных кораблей. Именно поэтому в шведском флоте – без шуток! – есть суда, прослужившие по 50-60-70 лет, и это не дутые (как у англичан), а реальные сроки.
Как это реализовывалось?
Корабли, назначенные на консервацию, разоружались и разгружались, с них снимались мачты, рангоут и такелаж, далее их затаскивали с помощью систем подъема и блоков в крытые ангары (позже их сменили сухие крытые доки), где днища корабля очищали, а корпус красили специальным составом из свинцовой краски и белил, предохраняющим дерево. Чуть позже в крытых доках были созданы системы принудительной вентиляции и даже поддерживалась оптимальная температура.
Еще раз – в английском флоте корабли разоружали, снимали стеньги (не мачты полностью!), и оставляли на консервацию в реках у верфей. В русском флоте корабли зимовали во льду. Шведская же стоянка законсервированных кораблей представляла своего рода аэродром или гаражный бокс с крытыми ангарами.
Минусом этой системы была долгая расконсервация кораблей в случае необходимости. Во-первых, требовался осмотр корпуса. Далее корпус надо было спустить в воду, оттранспортировать к верфи, где поставить мачты (снятые до основания), загрузить пушки и припасы. И только после этого корабль комплектовался командой.
Понятно, что это была очень затратная система хранения и комплектования, причем с течением времени она становилась все дороже (корабли становились сложнее и банально росли в размерах). Поскольку тратиться на флот еще больше не хотелось, решили экономить на… экипажах. В статье Ульрики Зюдерлинд «Skrovmål-måltidsordning och kosthållning i Svenska flottan 1500-1800» («Снабжение и питание в шведском флоте, 1500-1800 гг.») четко отмечается, что если в XVI веке основой рациона шведского моряка были мясо и рыба, то в XVIII-м уже – хлеб и крупы.
Например, рыба, которая была одним из основных продуктов в 1500-х годах, постепенно исчезала из рациона. В XVII веке из всего разнообразия рыб осталась одна сельдь пряного посола, а в XVIII-м на моряка в неделю выдавалась одна вяленая сельдь (посчитали, что вялить рыбу дешевле, чем солить). Некоторые историки связывают снижение потребления рыбы с католическими правилами поста, однако это не так (тем более, что Швеция была страной протестантской). Если посмотреть выкладки Адмиралтейского Совета в 1658-м, в 1660-м, в 1670-м, четко видно, что комиссионеры занимались снижением затрат на закупку провизии, чтобы в рамках ограниченного бюджета найти деньги на кораблестроение и систему хранения кораблей.
Пытались ввести даже устрицы («потому что их не надо готовить – полил уксусом и ешь»), однако оказалось, что закатывать пойманные устрицы в бочки не получается – они просто дохнут. Дело в том, что устрица очень критична к определенному уровню соли в воде, и быстро дохнет, если этот уровень изменяется.
Примерно то же самое можно увидеть и с мясом - в XVI-м веке шведский матрос объедался солониной, окороками, колбасами, вареным языком, маринованной требухой, и т.д. Основным потреблявшимся видом мяса была говядина, свинина тоже употреблялась, но редко. Вообще соотношение говядины к свинине было примерно 4 к 1.
Но уже в 50-х годах XVII века мясной паек начинает постепенно снижаться, а вот выдача хлеба – расти. В 1760-х выдача мяса опять уменьшается – в пользу круп, гороха и овощей. Судя по всему эти новомодные тенденции – «горох и чечевица заменяют мясо» привезли в Швецию из Франции, кроме того – Адмиралтейство опять смогло изъять часть средств из снабжения экипажей в пользу хранения кораблей.
Последствия таких решений были катастрофическими. Шведский флот вторую половину XVIII века и начало XIX века не вылазил из эпидемий тифа и цинги, шведские матросы просто банально недоедали, но, судя по всему, людишек в Швеции «бабы могли еще нарожать», а вот денег на снабжение экипажей по британскому образцу банально не было.
Что касается мяса птицы – еще на поднятом «Васа» были найдены кости куриц и гусей, однако, начиная с XVII века, птица просто исчезает со стола матросов, так же как и яйца. Причина – слишком дорого.
Поняв, что продукты практически исчерпали лимит «снижения издержек», далее взялись за напитки. Пиво постепенно заменялось водой с уксусом. То же касалось и соли. Если в XVI веке на человека в среднем тратилось 77 грамм соли в месяц, то уже в XVII-v – 13 грамм, а в XVIII-м – 5 грамм. Специи, как «чуждые шведскому духу и патриотизму», Советом по Снабжению Флота не закупались.
В шведском флоте выдача пищи проводилась так же как и в русском – поартельно. Артель составляла обычно 7 человек, это было удобно для коков. Кок, имевший списки снабжения на человека в неделю, просто отпускал каждый день недельный запас представителю артели согласно списку, то есть ошибки и путаницы при выдаче быть не могло.
Особняком стоит шведская медицинская служба, которая, наверное, в истории флотов является ярчайшим примером того, как не стоит организовывать работу по сохранению гигиены и медобслуживанию флотских экипажей.
Резюмируя, шведский флот являл собой яркий пример флота, где главной задачей виделась забота о кораблях, и финансирование на корабли (их строительство и хранение) шло за счет снабжения экипажей. Но, как показала практика, хорошие корабли при плохих командах обычно не спасают от проигрыша в войне на море. Швеции до XIX века и эры железного кораблестроения так и не удалось найти «золотое сечение» баланса трат на корабли, и на людей, и это и стало главной проблемой шведского парусного флота.

Правильная цитата

Как обычно, в интернетах начали переделывать цитаты Астольфа де Кюстина.


На самом деле цитата выглядит так:

Врачи жалуются, что не могут вызвать лихорадку у некоторых пациентов, дабы излечить их от хронических болезней, — царь же Петр привил лихорадку тщеславия всему своему народу, дабы сделать его податливее и править им по собственному усмотрению. Английская аристократия тоже не зависит от рождения, ибо зиждится на двух вещах, которые можно купить, — должности и земле. Но если даже эта безвольная аристократия до сих пор наделяет корону громадной властью, то каково же должно быть могущество господина, от которого зависят все эти вещи вместе, и на бумаге, и на деле? Из подобного общественного устройства проистекает столь мощная лихорадка зависти, столь неодолимый зуд честолюбия, что русский народ должен утратить способность ко всему, кроме завоевания мира. Я все время возвращаюсь к этому намерению, ибо тот избыток жертв, на какие обрекает здесь общество человека, не может объясняться ничем иным, кроме подобной цели. Беспорядочное честолюбие иссушает человеческое сердце, но оно в равной мере может истощить и ум, отбить у нации способность к суждению настолько, чтобы она пожертвовала свободой ради своей победы. Не знай я этой задней мысли, пусть не высказываемой вслух, — мысли, которой, быть может, не отдавая себе в том отчета, повинуется множество людей, я бы почел историю России за необъяснимую загадку. Тут возникает главный вопрос: что такое эта мысль о завоевании, составляющая тайную жизнь России, — приманка ли, способная более или менее долго соблазнять грубый народ, или же в один прекрасный день ей суждено воплотиться в действительность?
Сомнение это не покидает меня ни на минуту, и несмотря на все свои усилия, ответа я не нашел. Все, что я могу сказать, — это то, что с тех пор как я в России, будущее Европы видится мне в черном цвете. Однако же совесть велит мне не скрывать и того, что люди весьма мудрые и весьма опытные придерживаются иного мнения.
Люди эти говорят, что я преувеличиваю могущество России, что каждому обществу предначертана своя судьба, что удел общества русского — распространить свои завоевания на Восток, а затем распасться самому. Умы, упорно не желающие верить в блестящее будущее славян, признают, как и я, что народ этот даровит и любезен; они соглашаются, что он восприимчив ко всему живописному; они отдают должное его врожденной музыкальности и приходят к выводу, что подобные склонности могут до определенной степени способствовать развитию изящных искусств, но их недостаточно для того, чтобы осуществились притязания на мировое господство, которые я приписываю русским или подозреваю у их правительства. «Русские лишены научного гения, — добавляют эти мыслители, — в них никогда не проявлялась способность к творчеству; ум их от природы ленив и поверхностен, и если они и усердствуют в чем, то скорее из страха, чем из увлечения; страх придает им готовность пойти на все, набросать начерно что угодно, но он же и мешает им продвинуться далеко по какой бы то ни было стезе; гений, подобно геройству, по природе отважен, он живет свободой, тогда как царство и сфера действия у страха и рабства ограниченны — как и у посредственности, орудием которой они выступают. Русские — хорошие солдаты, но скверные моряки; они, как правило, более покорны, чем изобретательны, более склонны к религии, чем к философии, в них больше послушания, нежели воли, и мысли их недостает энергии, как душе их — свободы. Самое для них трудное и наименее естественное — это чем-то всерьез занять свой разум и на чем-то сосредоточить свое воображение, так, чтобы найти ему полезное применение; вечные дети, они смогут на какой-то миг одолеть всех с помощью меча, но никогда с помощью мысли; а народ, которому нечего передать другим народам, тем, кого он хочет покорить, недолго будет оставаться сильнейшим.
Даже французские и английские крестьяне физически крепче, нежели обитатели России: русские более проворны, чем мускулисты, более свирепы, чем энергичны, и более хитры, чем предприимчивы; в них есть некая созерцательная храбрость, но им недостает дерзости и настойчивости; их армия, блистающая на парадах отменной дисциплиной и выправкой, состоит, за исключением нескольких избранных частей, из людей, которых публике предъявляют в красивой форме, а за стенами казарм содержат в грязи. Цвет лица изможденных солдат выдает их страдания и голод — ибо поставщики обворовывают этих несчастных, а те получают слишком скудное жалованье, чтобы, тратя его частично на лучшую пищу, удовлетворять свои потребности; обе турецкие кампании достаточно ясно явили всем слабость этого колосса; короче говоря, у общества, не вкусившего при рождении своем свободы, не знавшего иных политических потрясений, кроме навеянных чужеземным влиянием, общества, неспокойного в самой сердцевине своей, нет долговечного будущего…». Из всего этого делается вывод, что Россия, мощная в своих собственных пределах, наводящая страх, покуда она борется лишь с азиатами, сломает себе шею в тот самый миг, когда ей захочется сбросить маску и объявить войну Европе — в подтверждение своей высокомерной дипломатии. Таковы, насколько я знаю, самые сильные доводы, что выдвигают против моих опасений политические оптимисты. Я нисколько не ослаблял аргументацию моих противников; меня они обвиняют в том, что я преувеличиваю опасность.